02:03 

О роли творцества в жзни Дьявола.

Seliverstaff
Люблю причинять людям радость!
Геннадий сегодня спал дурно.
Не то, что было вчера, - когда он летел в бескрайнем космосе без цели и средства к тому, летел лишь на своей воле к перемещению как к процессу, упиваясь маневрированием меж планет и смертельными зигзагами игр с гравитацией звезд.
Геннадию в лоб ударила холодная капля воды. Мужчина перевернулся, что-то мямля, на своем матраце, но тут же последовала еще капля, залетевшая почти прямо в ухо, оставленное короткой стрижкой безо всякой защиты. Урчал живот, болела голова, но еще одна, уже ожидаемая, капля, снова поразила Геннадия, - надежды снова уснуть не было.
"Холодно. И мокро", - думалось мужчине, продирающему глаза ото сна. Он лежал, свернувшись в клубок, высовывая лишь одну руку из-под грубого легкого шерстяного одеяла, чтобы привести глаза в порядок; вторая же рука оставалась создавать какое-то подобие тепла. Капли воды продолжали падать.
Геннадий решил покинуть ложе и начал спускаться с кровати. Сухие сильные руки, дрожа от общей усталости и вечной - и даже увековеченной - безблагодатности, вцепились в мокрые и ржавые поручни вертикальной лестницы его блока. Осторожно, но весьма резко, - вследствие большого ежедневного опыта - мужчина начал спуск. Когда тело Геннадия оказалось ступенькой ниже, сквозь трещину в крыше, через которую в ангар лилась вода каждое дождливое утро, прорвался сноп света, выхвативший из полумрака колоссального помещения глаз мужчины. Моргнув, глаз стал жадно глотать свет, а хозяин его на миг остановил движение. Дождь в светлый день... Еще ступенька вниз, и мощный свет перестал перебивать картину, открывающуюся из прогалины: огромные ангары, как и их собственный, шпили, трубы, сонм коммуникационных сооружений, каналов и грязных подвесных дорог; потеки серого, ржавого, бледно-оранжевого, коричневого, грязно-голубого...и желтого Солнца, наносящего свои живые мазки на структуры Фабрикатуры. Свет пробивался сверху, из леса технических сооружений, за которым не видно и неба, вниз, прямо к нему, проходя сквозь все и каждый уровни грохочущего и рычащего гиганта.

Понадобилась доля усилия, чтобы сдвинуть ногу еще вниз. Верхний мир, куда можно было попасть, лишь совершив мажорную социальную ошибку, остался снова недоступным. Ниже и ниже... вот показалось лицо Генриха, что лежал под ним на многоярусных нарах. Высокий лоб, красивая щетина и целеустремленные, но добрые, черты лица позволяли интуитивно отличить в нем интеллигентного и рассудительного человека. Вода с верхней кровати Геннадия только лишь начала просачиваться книзу, создавая угрожающую концентрацию на дне матраца, пригодную к образованию новой, желтой от собранной на предыдущей лежанке грязи, капли.
Геннадий спускался еще дальше вниз. Пирогов, Валентин и Ганс - все трое лежали на местах. Кто-то спал беспокойно, кто-то пускал слюну... Дальше Геннадий уже не всматривался в лица и не думал о своих товарищах. Совершая механические движения, он вскоре опустил свою правую ногу на сырой бетонный пол помещения, преодолев четырнадцать кроватных пролетов. До подъема, согласно огромному циферблату электронных часов, закрепленных на проржавевших скобах в торце ангара, оставалось около получаса. Стоило пойти умыться и приступить к завтраку, а позже - к работе. Неспешно подойдя к рядам запрятанных среди прочих техническии-бытовых приспособлений умывальникам, Геннадий осмотрел свое лицо в потертое зеркало, после чего начал, нажимая на селектор опций, стандартную процедуру умывания. Простейшая ЭВМ начала действия, необходимые для выполнения заданной мужчиной программы: подала ему какую-то из своего набора щеток, наполовину негодную, выдавила из тонкой специальной гибкой трубочки пасту, напустила мыльной пены в гигиеническую ложу... Геннадий также заказал бритье. Сегодня - пик карьеры их ангара. Все двадцать восемь тысяч человек во всеобщем порыве манифестируют свою волю высшему разуму, позволяя жить всему миру. Сегодня весь ангар "Семь" станет судьбой человечества на ближайший год. И Геннадий побрился, приведя себя в порядок перед записью в историю.

Большую часть соратников и друзей своего сердца Геннадий встретил уже в столовой. Под мерные звуки оркестра тех, кто умел, любил и хотел играть, все сообщество приступило к принятию чая, кофе, бутербродов, утонченных закусок и прочих яств. Завязались дискуссии, разговоры, братские трения между кружками и обсуждения результатов. Кто-то, нарушая закон менторов, начал принимать пищу для ума параллельно с физической трапезой, развернув книгу прямо на столе. Геннадий же мерно пил горячий кофе, добавляя дурных сливок - из стремления к чувству изысканности. Такое поведение не было редкостью. Так, очнувшийся ото сладкого сна Пирогов, явно едва вытерший слюну с лица, уже обернул вокруг своей шеи вафельное полотенце умывальника на дворянский манер, - похоже, воссоздает и копирует прочтенное в книгах. В противоположность историку-Пирогову, знатному буквоеду и поклоннику излишней и наигранной изысканности, компания оружейных ремесленников явилась измазанной по уши в смазке, в коей они, по слухам, спят на своих койках, не моясь. Дружный коллектив "Семерки" приступил к своему последнему завтраку. Затем зал опустел, отпустив присутствовавших в мириады комнатушек для созидания, творчества, провозглашения и увековечения. Геннадий, сделав немой еле заметный поклон обслуге раздачи столовой, пошел в свою комнатушку. Тут же сидел уже, разложив мольберт, Валентин, наносящий на свою картину последние штрихи.
- Рисую неба облака, куда наш взгляд стремился завсегда, что ощутить мы не могли, но сим сполна довольны мы. Потрогав их, нам будет не дано фантазии раскрыть окно, и навсегда загадка их для нас уж будет решена. Хотите трогать облака? Я лучше тут останусь навсегда.
- Валентин, поздравляю с концом твоего пути. Раскрылся ты, как вижу я. На полотне - красота и леса и озер, сокрыта и скромна, лишь чуткому уму она отдастся. А неба свод твоей мечты в полет манит меня - вчера уж в оном пребыла душа моя.
- Закончить мне работу не дано, ведь созидания процесс, - ты знаешь сам... - тут Валентин умолк, опустив кисть. Его взгляд уперся в прихваченный недавно из рукодельной мастерской смешной коврик на бетонированном полу, сквозь выбоины которого проглядывала рыжая арматура. Она не поддержала блеска глаз Валентина, оставаясь такой же неотражающей. Вскоре Валентин опять приступил к работе, а через час повесил картину на стену, к другим своим творениям, предназначенным Музею. И заплакал тихо в углу. В руке его дрожала все так же крепко сдерживаемая кисть. Геннадий молча наблюдал это, также замерев с инструментом в руках. Его - Геннадия - картина была далека от завершения, и день бы не решил проблемы. Валентин тем временем успокоился, упер взгляд в пол, что позволило Геннадию сосредоточиться на своем деле, оставив беспокойство за соратника. Еще мазок, еще рефлекс, игра со светом, игра с жизнью поляны на холсте. Игра с трубами на холсте. Игра с неизбежностью и оформленностью формы, возможность изменить другой мир. Геннадий был полон внутренних песен и вознесения творчеству, умиротворен.
Резкий звук из слева, - и Геннадий рванул кистью по картине, оставляя глубокий мощный белый диаметральный каплеобразный мазок с нижнего левого в правый верхний угол. "Черт", - выругался художник, одновременно резко оборачиваясь через плечо.
Валентин сидел в углу, все так же склонив голову, всхлипывая, плотно прижимая древко кисти к шее. Тяжело дыша и нервно дергая пальцами, он все-таки встал из холодного бетонного базиса и отправился путаным шагом к мольберту. Все еще молча мужчина достал из запасов малый прямоугольник какого-то древнего холста и начал снова рисовать. Видно было, что движения его приходили в целостность лишь в процессе созидания, видно было, что движения эти не создают дела жизни. Также видно было, что они творили нечто неаккуратное, но еще более великое в свободе своей. Видно было, что Валентин собрался в свой последний вечер. И Геннадий все так же молча, не задавая вопросов, лишь с легкой улыбкой любви обернулся к своей работе, мерно продолжив ее. Так они и работали, пропустив обед и полдник...
Под вечер заглянул к ним Генрих, разнося еду по кружкам.
- В столовой сегодня на обеде не было ни единой души, кроме меня. Я один - дурень никчемный? - с улыбкой из-под бородки молвил местный мудрец, протягивая кульки и пластиковые коробочки с едой. Внутри, судя по формам и запаху, явно таилось в предвкушении потребления невероятное блюдо. - Ребята сегодня сделали столько индивидуальных блюд! Это ваш ужин. Они все равно никого больше у себя не ждут, теперь разносят по мастерским еду, а потом, - кто возвращается на кухню, а кто остается у друзей.
- Спасибо, Генрих. Хочешь - посиди и ты с нами, но мы не говорим сегодня, у нас - работа. Мазок, - а за ним - предвкушение второго мазка. Мы пишем мир, Генрих.
Бородатый сел на свою же куртку между художниками, да так, что едва ли не мешал им, - было тесновато. Он попеременно смотрел то на движения одного, то другого. Сидел... и сидел...
В молчании прошли часы. Мигнула лампа освещения. Валентин начал что-то весьма быстро писать на холсте. Геннадий уже видел бездонность затеи - его друг был все-таки великим талантом. Геннадий видел, что у рисуемого сейчас в этой комнате мира могла бы быть нескончаемая идея и история. Геннадий видел желание мира стать достоянием фантазии.

И свет погас.

Металлический скрежет духового рупора оповестил искаженным, смешанным голосом: "Ювенит людей истощен. Уважаемые жильцы "Семи", мы просим вас пройти в терминальный зал Фабрикатуры. Вас сопроводят и организуют высланные к мастерским менторы". Геннадий мерно встал со стула, аккуратно в полном мраке подобрал свою картину за углы рамы, и, передвигаясь по памяти и на ощупь, добрался до "экспозиции" - импровизированному картинному стенду, на который сотрудники этой уютненькой мастерской вешали свои творения. Чуть позади его зажегся свет спички Валентина, освещавшего себе путь к выходу. В руках Валентин сжимал свою последнюю картину и все то, что было бы ему необходимо для творчества. Генрих следовал чуть позади его. С бледно-серым, теплым лишь от тусклого света единичной спички, лицом, Валентин совершил усилие над ручкой двери. С громким, непривычным скрипом, абсолютно родная дверь отворила путь в один из коридоров ангара "Семь". Через проем трое созидателей увидели троих в серо-синих, насколько можно было отличить в темноте, костюмах, с несоразмерными, изобилующими фресками и стилизованными под перья птиц наплечниками, - по одному на каждом правом плече. Головы были покрыты богато украшенными кепи, лицо почти полностью скрывали массивные очки. Менторы, а это, без сомнения, были именно эти почетаемые граждане, зажгли тусклый электрический фонарь и кивком проводили троицу влево по коридору. Молчание нарушила такая же партия менторов с ребятами из столовой - те звонко спорили и активно жестикулировали. Вскоре к их дискуссии, несмотря на различие тематик увлечений, присоединились все остальные. Менторы же сохраняли спокойствие, при этом кто-то из них отсоединялся и присоединялся к отряду, - трудно было понять, те ли же это лица, или нет.

Вскоре вся "Семь" собралась в огромном, невероятно богато и обильно украшенном центральном зале Фабрикатуры. Мощные своды его пленили взгляд, его величественные картины и фрески, как в храмах, сообщали мириаде собравшихся тут созидателей и фантазеров о важности их миссии. Памятные имена всех, кто жил ранее в ангарах, были нанесены мелкой причудливой вязью на золоченые колонны. Геннадий, проходя мимо этого великолепия в составе нескончаемой колонны своих соратников, сумел выцепить взглядом бережно выбитое "Семь: 2079. Человечество никогда не забудет подвига нижеследующих:"
Геннадий, наполнившись гордостью, был вынужден пройти далее, так и не приметив ни одного имени из списка некогда населявших их помещение.


Наконец, силами остатков Ювенита была запущена колоссальная электрическая, механическая, психокинетическая и лишь ученые умы знают какая машина Тронного Зала Фабрикатуры. Запели цепи передач, зазвенели поршни механизмов, забился пар и выскочили на поверхность разряды. Весь сложный, непокрытый никчемными жалкими застенками величественный механизм начал свою непосильную работу. Размер его не поддавался описанию, лишь чувство полной ничтожности всего сущего пронзало каждого, кто стоял пред ним. Трон работал с невиданной мощью, сокрушая жизни и души творцов. Трон размазживал их кости и плоть, трон выплевывал их кровь и желчь, трон глотал их и бросался гадким, едким черным ихором остатков. Трон выпивал их всех и каждого до основания, не оставляя ничего, кроме Ювенита. Горы сваленного по бесконечным карьерным самосвалам Ювенита, подъезжающим потоком к раздаче. Ювенит наполовину собирался в грузовики, наполовину падал оземь, но человечество, получившее вновь единственный ресурс энергии в умершем мире, было безрассудно.

Валентина, идущего на траволаторе чуть впереди Геннадия, сжевало огромным маховиком, разбросав его ошметки по сумрачным застенкам внутренности трона.
Геннадий, озаряемый лишь одиноким еле живущим техническим красным фонарем, раскинул руки навстречу поглощающей и голодной машине. Геннадий широко улыбался, выполняя свой долг творца перед всеми людьми мира. Геннадий, проживший свою жизнь, давал силу новому сущему. Новому "Семь", новому поколению, новому миру, - и множествам новых миров наших фантазий. Через секунду его позвоночник был с треском измолот в порошок, окропив вослед идущего останками.

Душа Геннадия была продана в рабство Дьяволу, а Дьявол заплатил Ювенитом.
Ювенитом, который не могли воспроизвести ученые. Ювенитом, от которого зависела вся жизнь на умершей планете.

Черный минерал продолжал еще ссыпаться в колонну машин-великанов. Первые же его партии давно поступили в высшие этажи Фабрикатуры, откуда живительная энергия начала поступать во все мощности мира. Умы, бессильные в производстве энергии в любом виде, приступили к консервации Трона Дьявола до следующего года, года "Восьмерки". Чудовищная машина, сопротивляясь, издыхая от проглотства, не поддавалась, хотя и знала свою часть сделки. Менторы же, отпустив последних созидателей к вечным мукам, спокойно развернулись и ушли готовить ангар "Семь" к следующему завозу молодых инфантильных фантазеров. Картины, статуи, произведения оружейного мастерства, научные собрания и результаты экспериментов, колоссальные литературные труды и множество других предметов ценности были собраны воедино, чтобы отправиться, как известно всякому бывшему местному, в Музей. Менторы сбивали все в кучу, разбрасывая по вместительным отполированным и, казалось, стерильным, тележкам. Небрежно сбрасывая весь этот хлам в очередной грузовик, каждый из них знал всю силу и фальшь социальной тренировки касты творцов. Все эти золоченые залы, все якобы увековечивающие тексты, все молебны, что вроде бы проводились там, наверху, в мире абсолютного достатка, в их честь, даже этот мифический "музей", что служит приютом пролонгации жизней их жалких - лишь большая печь для дожига продовольственного мусора. Все они - лишь удачно посаженные самые разумные овощи во Вселенной, - творцы... Всюду мелькали золотые наплечники и синие униформы, изымающие все наследие сорокалетнего урожая до мельчайшей детали. Ничто не должно мешать и помогать развитию следующего поколения жильцов затхлого ангара.

Ведь всем кадровым потомственным работникам-менторам сызмальства известно: " Чем сильнее души, что Дьяволу поставлены, тем больше Ювенита соберется в году". А жить красиво - не запретишь!

 
запись создана: 19.06.2012 в 21:23

URL
Комментарии
2012-09-28 в 19:57 

DivineShadow
Я пойду по земле и голод мой не будет знать границ...
asadiary.diary.ru/p180796004.htm

вот, здесь мы обсуждаем.

   

А посуда вперед и вперед...

главная